Спутникам стульев и верноподданным тельца

В издательстве Ивана Лимбаха вышло третье, дополненное, издание комментариев Юрия Щеглова к дилогии Ильфа и Петрова. Юрий Константинович выхода в свет этого издания не дождался, он скончался 6 апреля 2009 года. Труд свой определил как «Спутник читателя». Понятно, многие слои культовой дилогии сегодня уже не воспринимаются или воспринимаются иначе. То, что «Двенадцати стульям» и «Золотому теленку» понадобятся «караванщики-проводники», Щеглов не сомневался: при жизни оказывал содействие тем, кто исследовал творческую лабораторию Ильфа и Петрова. Но существует и противоположное мнение. В этой связи вспоминается борхесовский рассказ «Поиски Аверроэса». Комментируя «Поэтику» Аристотеля, Аверроэс наткнулся на два слова, значения которых не знал: «трагедия» и «комедия». Опустить их было невозможно – ими был испещрен текст «Поэтики». Решив, что мы часто ищем то, что лежит рядом, комментатор отложил на время перо. К рукописи вернулся, когда муэдзины призывали на молитву первого луча. Твердым каллиграфическим почерком вывел: «Аристу (Аристотель) именует трагедией панегирики и комедией – сатиры и проклятия». Не повторим ли мы в той или иной степени историю борхесовского Аверроэса, комментируя бессмертную дилогию? Но с другой стороны, кто объяснит сегодняшним пешеходам, зачем вчерашним нужно было, переходя улицу, смотреть «налево» и «направо», что такое «южнорусская школа» и какова была ее связь с «загадочной еврейской душой».

Им повезло сразу же попасть в классики

– Существует укоренившееся понятие «одесский юмор», а «одесский ритм» существует? Занимаясь творчеством Ильфа–Петрова и Бабеля, исследовали ли вы вопрос зависимости юмора от ритма, рожденного этим городом?

– Вопрос поставлен совершенно правильно, но, к сожалению, ответить мне по существу нечего. Некое общее единство стиля и даже ритма «южной», или «одесской», школы – добавьте к Бабелю и Ильфу и Петрову еще, как минимум, Юрия Олешу – вещь очевидная, однако я, хотя обо всех них в разное время писал, этим не занимался. Разумеется, ритм в прозе – не то, что в поэзии, но и он может быть структурно описан и даже обсчитан. В свое время было много исследований о характерной для различных авторов (не одесситов, а вообще) длине и сложности предложений (например, для обоснования атрибуций, в частности авторства «Тихого Дона»), но к этому задача, конечно, не сводится. Кстати, связь между юмором, ритмом и «выговором» вообще очень сильна. Так, есть целый класс анекдотов, полагающихся на рассказывание с этническим акцентом или с теми или иными дефектами речи, врожденными или возникающими по сюжету. Без этого комическая ситуация вроде бы остается, а комизм пропадает. Это интереснейшая тема, которой я мечтаю заняться, если руки дойдут. А ведь «одесская» проза в значительной мере опирается на анекдот и вообще на «низкий» жанр, который она, в согласии с теориями формалистов, «канонизирует», повышает в ранге.

– Чем для вас (вашего поколения) была дилогия Ильфа и Петрова и как стирался/выбеливался «еврейский» след, оставленный ими?

– Я вырос в еврейской, но совершенно нерелигиозной, по-советски «интернационалистской» семье. И хотя мой отчим, профессор Лев Абрамович Мазель, пострадал от кампании против «космополитов» 1949 года, еврейская тема дома не заострялась. Романы о Бендере я прочел лет тринадцати-четырнадцати, купив издание 1948 года у одноклассника за три рубля. Как романы о еврее, с еврейской тематикой и написанные авторами, из которых один – еврей, я их не воспринимал. Хотя легенда, что все лучшее придумывал Ильф, ходила. Специально «еврейские» места романов, конечно, замечались, но наравне со всем остальным. Что «комбинатор» – еврейский тип, в голову смолоду не приходило, тем более что Бендер уравновешивался «гоем» Корейко. Кстати, скажем, у Достоевского, такие «еврейские» типы, как процентщица в «Преступлении и наказании» и ростовщик – главный герой «Кроткой», формально не евреи, герой «Кроткой» даже бывший офицер, дворянин по происхождению.

– Некоторые сетуют на то, что комментарии Юрия Щеглова к романам Ильфа и Петрова нарочито педантичны, их даже сравнивают с набоковскими комментариями к «Евгению Онегину», а вот другие считают, что Щеглов упустил много важных моментов, – и пишут комментарии к комментариям Щеглова. Как вы оцениваете труд вашего сокурсника, товарища и соавтора?

– Да, сокурсника, друга и соавтора, чем я очень горжусь. Как и тем, что некоторые мои находки попали в его комментарии. Вы знаете, что он умер в этом году, успев закончить, но не успев увидеть вышедшим из печати третье издание своих комментариев. Комментарии Набокова к «Онегину» Юрий Константинович специально изучал, помню даже его доклад на эту тему на одних из Эткиндовских чтений в Петербурге, лет пять назад. Его собственные комментарии не столько стилистически педантичны, сколько построены по тщательно продуманной за десятки лет схеме, или анкете, определяющей, что должно попадать в комментарии, а именно: система отсылок к культурным архетипам и типовым выразительным конструкциям, к мировой классике, к русской классической, а также современной авторам литературе и, наконец, к другим сочинениям рассматриваемых авторов. Тем самым документируется, так сказать, химический состав этого сложнейшего литературного продукта, лишь кажущегося просто остроумным и злободневным. Что туда, по его идее (насколько я могу говорить за него), попадать не должно: всякого рода дальнейшие свободные ассоциации, позднейшие интерпретации, – вообще, все то, чего нет в произведении, но что с полным правом может каждым из него вычитываться. Это не дело ученого, снабжающего текст необходимыми и достаточными комментариями. Говоря о комментариях к комментариям, вы, наверное, имеете в виду книжку Александра Вентцеля, к которой, кстати, Щеглов отнесся очень положительно и способствовал ее изданию. Жанр книги Вентцеля (моего доброго знакомого – к публикации его книги имел отношение и я) иной, чем у Щеглова. Это промежуточный жанр между комментариями (добавлениями и уточнениями к щегловским) и собственной мемуарно-публицистической прозой. Жанр законный, но ни укором, ни заменой комментариям Щеглова быть не претендующий. Что же касается возможности добавлений и поправок к щегловским комментариям и даже их пересмотра, то это естественный процесс – вклад Щеглова в бендероведение на сегодня самый весомый, но, как это типично для науки, конечно, не последний.

– Вас никогда не смущало, что «Двенадцать стульев» и «Золотой теленок» нравятся практически всем, что вы – интеллектуал, рафинированный человек, привыкший оказываться в меньшинстве, – в данном случае разделяете мнение абсолютного большинства?

– Нет, никогда не смущало. Я совершенно не сноб, – может быть, потому, что интеллигент не в первом поколении и, значит, не нуждаюсь в непрерывном подчеркивании своей, как вы выразились, «рафинированности», – это для людей, которые, согласно Чехову, «хочут свою образованность показать и потому говорят о непонятном». Ильфу и Петрову повезло сразу же попасть в классики – ведь Шекспира, Пушкина, Толстого и Блока тоже любят «все», и стесняться этого никому не придет в голову. Впрочем, говорить, что сагу о Бендере любят все, не совсем верно. Помню, как нам со Щегловым нашими коллегами-интеллектуалами неоднократно указывалось, что любовь к Ильфу и Петрову – свидетельство примитивного вкуса, а также, что идейное содержание их романов – сомнительное, что это просоветские авторы, унизившие русскую интеллигенцию (в лице Васисуалия Лоханкина), ну и так далее. Одно из изданий своих комментариев Щеглов подарил мне с надписью: «...за верность Ильфу и Петрову». Проблема «советскости» Ильфа и Петрова – не надуманная, но надо быть по-советски, точнее, по-антисоветски сугубо ангажированным читателем, чтобы воротить нос от их шедевра. Вот это как раз свидетельство недоразвитого – политизированного – вкуса. Мешают ли вам елизаветинская ориентация Шекспира, легитимизм Бальзака, толстовство Толстого, православие и даже антисемитизм Достоевского наслаждаться их искусством? И последнее. Нет, далеко не абсолютное большинство читателей любят Ильфа и Петрова, а, пожалуй, меньше половины. Насколько я замечал, их не любят женщины. Видимо, что-то в их юморе и ритме не для дам...

Я получила звание «дочери Ильфа И Петрова»

–В журнале «Цитата», целиком посвященном Ильфу и Петрову, опубликована ваша статья «Бендер – этим все сказано». В статье вы достаточно убедительно пишете о том, что главным прототипом Остапа Бендера можно считать славного одессита Остапа Шора. Как вы относитесь к не менее убедительной версии Сергея Белякова, будто бы прототипом товарища Бендера был не кто иной, как Валентин Катаев, он же Валюн Великий, он же Катаич, он же Monsieur Kataev, он же – автор идеи «Стульев»?

– Версия Белякова представляется мне сомнительной. Имея полное право считать себя вдохновителем и почти соавтором романа «Двенадцать стульев», мэтр Катаев с удовольствием принял бы главную роль «великого комбинатора» вместо жалкого «кушать подано» инженера Брунса с его «гусиком». Зная о великом честолюбии великого мовиста, я убеждена, что, приди ему в голову подобная мысль хоть на долю секунды, он не упустил бы случая посвятить этой версии немало пассажей в своем «Алмазном венце» и не утверждал бы, что Остап Бендер «написан с одного из наших одесских друзей. В жизни он носил, конечно, другую фамилию, а имя Остап сохранено как весьма редкое», и так далее. В Бендере можно найти черты не только Шора, но и других знакомых из окружения соавторов. Евгений Петров писал: «Остап Бендер был задуман как второстепенная фигура. Для него у нас была одна фраза – “Ключ от квартиры, где деньги лежат”. Ее мы слышали от одного нашего знакомого, который дальше и был выведен в виде Изнуренкова. Но Бендер постепенно стал выпирать из приготовленных для него рамок, приобретая все большее значение. Скоро мы уже не могли с ним сладить. К концу романа мы обращались с ним как с живым человеком и часто сердились на него за нахальство, с которым он пролезал почти в каждую главу». Удивляет меня и совсем свежее мнение Олега Басилашвили (в свое время Гайдай предполагал снимать его в роли Остапа в фильме «Двенадцать стульев») о том, что прототипом Бендера был Маяковский. Да, соавторы были знакомы с поэтом, встречались с ним в редакциях журналов, восхищались им: «…Такой поэт бывает раз в столетье». Знаем, что Маяковский любил повторять шуточный стишок Ильфа: «Марк Аврелий, не еврей ли?» – одобрял образ халтурщика Гаврилы, а Ильфа, по словам Евгения Петрова, «все восхищало в нем: и талант, и рост, и голос, и виртуозное владение словом, а больше всего литературная честность». В наше время каждый желающий имеет шанс предложить свой оригинальный вариант. Я же настаиваю на том, что Бендер – образ собирательный, и повторяю вслед за Сюлли-Прюдомом: «Это мое мнение, и я разделяю его».

– Испытывали ли вы какие-либо «родственные» чувства к романам «Двенадцать стульев» и «Золотой теленок», когда впервые читали их? Менялись ли они по мере того, как вы перечитывали романы? Как вы относитесь к экранизациям романов? Какой именно отдаете предпочтение?

– Не помню, в каком возрасте я прочитала романы впервые. В младшем школьном возрасте с удовольствием рассматривала иллюстрации к ним в журналах «30 дней» за 1928 и 1931 годы, где они печатались впервые. Наверное, тогда и стала читать. Было смешно, хотя не все понятно. Потом увлекли сюжеты, персонажи. Потом – язык, стиль. Потом увлекла фантастическая атмосфера пародии. Фразы из романов врезались в память, помню, что очень нравились эти: «Пролетарий умственного труда, работник метлы. При наличии отсутствия. Заседание продолжается. Не учите меня жить…» Чем старше я становилась, тем полнее делались мои впечатления. Я постоянно перечитываю романы: участвую в издательском процессе, пишу предисловия, послесловия, комментарии, и чем дальше, тем больше восхищают меня эти книги. Они – полнокровные «детища» соавторов, и мне нравится состоять с ними в родственных отношениях, поскольку я давно уже получила звание «дочери Ильфа и Петрова». Об экранизациях. Фильмы «Двенадцать стульев» Гайдая и Захарова я предпочитаю сейчас смотреть не подряд, а только лучшие «цитаты». «Золотой теленок» Швейцера кажется очень удачным. Бендер в исполнении Сергея Юрского вызывает мое неизменное восхищение, и особенно я ценю его слова о том, что Бендер – «идеальный человек». Мюзикл «12 стульев» был довольно посредственным. На мой взгляд, никуда не годится «Золотой теленок» режиссера Ульяны Шилкиной. Четырехчасовой немецкий фильм «Двенадцать стульев» Ульрике Оттингер – очень добросовестный, довольно скучный, но местами неожиданный и смешной.

– Согласны ли вы с исследователями творчества Ильфа и Петрова Михаилом Одесским и Давидом Фельдманом, высказывающими мнение, будто для того, чтобы пробиться в их суггестику, необходимо реставрировать «газетные» слои?

– Эти романы – не документальные сочинения, не архивные документы, а полноценные художественные произведения. Конечно, через восемьдесят лет после их появления реалии безусловно требуют комментариев, и романы обросли комментариями, как затонувшие корабли обрастают водорослями и ракушками. Читатели конца 1920х и 1930х, жившие в реалиях того самого времени, были свидетелями и Международного шахматного конгресса, и авангардистских спектаклей Мейерхольда и Эйзенштейна, и «Нашего ответа Чемберлену». Им были знакомы и «чистки», и автопробеги, и «живопись злаками», и полярные экспедиции, и приезд в Москву Рабиндраната Тагора, и открытие Турксиба, и даже конгресс почвоведов в Ленинграде. Однако романы не состоят из одних только реалий, и мы любим их не за документальность. Они полны живых фраз, которые я часто слышу и читаю даже сегодня, начиная с надежды на то, что «заграница нам поможет» до указания сверху: «Дело помощи утопающим – дело рук самих утопающих» и сообщения налогового управления: «У меня все ходы записаны!»

– Еврейский дух никогда не покидает еврейские семьи в одночасье. Вы замечали в доме какие-то специфические предметы, назначение которых вам было незнакомо? А может, еврейский дух шагал из дома прямо в литературу, трансформируясь в то, что мы привыкли называть гуманизмом?

– Еврейской семьей Ильфа можно назвать только одесских Файнзильбергов. Не знаю, ходили ли они в синагогу, но говорили по-русски, идиш в Одессе называли жаргоном. Сыновей, нареченных Шауль, Мойше-Арон, Иехиель-Лейб, родители звали русскими именами: Саша, Миша, Илья. Ильф родился и прожил двадцать пять лет бок о бок с русскими, украинцами, греками, поляками, немцами, албанцами. В отличие от других городов, в Одессе существует одна-единственная национальность – одессит. Судя по фотографиям, в московских обиталищах Ильфов не имелось никаких «специфических» предметов, а его семья не имела никаких национальных признаков. Жена Ильфа, моя мама, была русской, вернее, украинкой – ее отец был из полтавских казаков. Знакомство будущего писателя с Библией доказывают многочисленные библейские аллюзии в обоих романах. В его записных книжках читаем: «Со времени разрушения храма не было кушанья вкуснее рубленой печенки»; «Когда царю подносили Тору, ему тоже было неприятно, но он терпел»; «Он посмотрел на него, как русский царь на еврея. Вы представляете себе, как русский царь мог смотреть на еврея?» и так далее. Первое известное нам сочинение Ильфа называется «Повелитель евреев». Его рассказ «Возвращение блудного сына» открывается словами: «Иногда мне снится, что я сын раввина». В путевых дневниках 1935 года он упоминает о посещении еврейского кладбища и еврейских религиозных школ в Варшаве. В романах явственно звучат еврейские мотивы. Например, дорожные анекдоты в «Двенадцати стульях» или в «Золотом теленке»: «Разговоры о смерти, считавшиеся до сих пор неудобными и невежливыми, стали котироваться в Черноморске наравне с анекдотами из еврейской и кавказской жизни и вызывали всеобщий интерес». Пророку Самуилу, отвечающему на вопросы публики, задают один и тот же вопрос: «Еврей ли вы?» Ильфо-петровские сочинения населены персонажами с пародийными еврейскими фамилиями. В юмористическом опусе «Соавторы» Ильф и Петров именуют друг друга «загадочная славянская душа» и «загадочная еврейская душа». Короче говоря, в те годы традиционно считалось, что евреи в СССР есть, а еврейского вопроса нет. То есть нет явлений государственного антисемитизма. Однако «явления» назревали. Тут-то и возникает в ильфовском рассказе не совсем смешная фразочка: «Яблочко, яблочко, скажи мне, с кем ты знакомо, и я скажу, кто тебя съест...» Ильф любил повторять: «Все равно про меня напишут: “Он родился в бедной еврейской семье”». В его паспорте и других документах стояло: «Иехиель-Лейб Арьев Файнзильберг». Повезло моему отцу или нет, но ему «удалось» умереть в 1937-м от тяжелого туберкулеза, а не в застенке, не американским шпионом, не вредителем, не космополитом. Впрочем, не прошло и десяти лет после его кончины, как в официальном документе появляется многозначительная фраза: «Евгений Петров и в особенности Илья Ильф…», зловеще намекающая не только на антисоветский характер их сочинений, но и на нежелательный «пятый пункт» (как это у нас называлось) старшего соавтора.

«Южнорусская школа» и «Еврейская душа»

– Почему вы решили заняться Ильфом и Петровым, почему совместно с Давидом Фельдманом? Пригодился его «бабелевский» опыт? Не было ли соавторство для вас этаким подражанием классикам? Кому достался Ильф, кому Петров, кому эпоха написания романа, кому стулья? А может, вы работали так же, как они, над каждой строчкой, периодом совместно?

– Для меня выбор писателя или текста как предмета исследования – в некоторой мере случайность. Точнее – судьба. По крайней мере, мне хотелось бы так думать. Что касается сатирической дилогии Ильфа–Петрова – тогда судьба приняла вот какое обличие… С Давидом Фельдманом мы к тому времени уже образовали постоянное творческое сообщество, в просторечии именуемое авторским коллективом, выпустили несколько статей, приготовили книгу о терроре. Кстати, статья о Бабеле и хасидизме также была результатом нашего филологического сотрудничества. Далее Давид поделился идеей издать первый вариант романа «Двенадцать стульев» (рукопись хранилась в РГАЛИ), а в перспективе – романа «Золотой теленок». Так что замысел работы был связан не столько с личностями Ильфа и Петрова, сколько с текстом. Первый вариант был важен не только тем, что он существенно отличался от общеизвестного. Для классической литературы XIX века принято принимать за источник последний авторский вариант – по принципу «чем поздней, тем верней отражает волю автора» (как в завещаниях). Напротив того, для советской литературы, как правило, целесообразно принимать за источник первый вариант – по принципу «чем поздней, тем верней отражает уступку автора очередной цензурно-политической директиве». Далее. Текст Ильфа–Петрова – замечательный, не устаревший, но, кроме того, сатирический, то есть погруженный в бытовую и тому подобную злободневность 1920-х годов. Потому увлек замысел и публикации, и комментария. Благо, комментированные издания последнего варианта уже существовали – прежде всего, выдающийся опыт Юрия Константиновича Щеглова (к сожалению, недавно умершего). Далее. Нельзя издавать и комментировать текст, механически воспроизводя его особенности и отказываясь от понимания, от толкования. Отсюда – попытка новой интерпретации. Работали мы с Давидом «над каждой строчкой, периодом совместно». Однако только в финале сообразили, что реализуем модель изучаемых авторов. Стало смешно. Тем более что фамилии наши звучат в духе дилогии Ильфа–Петрова. Кстати, авторство давних структуралистских работ о романах Ильфа–Петрова тоже двойное: Жолковский и Щеглов. Модель, похоже, функционирует вне сознания тех, кто ее воспроизводит.

– Евгений Петров писал: «Не было ни одной фразы, которая бы так или иначе не обсуждалась и не изменялась, не было ни одной мысли или идеи, которая тотчас же не подхватывалась. Но первую фразу романа произнес Ильф». Понятно: уездный город N за Ильфом. Интересно, а откуда взялся «великий комбинатор», он же славный «пешеход», в уездный город однажды вошедший?

– Ответ на ваш вопрос должен быть комплексным. Во-первых, «пешеход», входящий в «уездный город N», «взялся» из авантюрного романа: генеалогия этого топоса основательно рассмотрена в комментариях Щеглова, которые особенно «чутки» и продуктивны именно в анализе топики – вечных тем, мотивов, образов, парадоксально создающих каркас, казалось бы, ультразлободневных романов Ильфа–Петрова. Во-вторых, в науке активно обсуждается прототип знаменитого «пешехода» Остапа Бендера. Мы с соавтором полагаем, что недостаточно оценена (наряду с прочими) кандидатура брата Петрова и друга Ильфа – писателя Валентина Катаева. Впрочем, это особая тема. В-третьих, занимательно происхождение самого эпохального титула – «великий комбинатор». Лапидарность формулы провоцирует на поиск источника. Мне кажется, я обнаружил его в прозе Шолом-Алейхема. Однако гипотеза нуждается в подтверждении, в сверке соответствующих эпизодов с оригиналом и с прижизненными переводами на русский язык.

– Не потому ли роман Ильфа и Петрова был так холодно встречен критиками, что они понимали: «требовательной любви к советской стране» для того времени оказалось не так уж и много, потому и боялись?

– Роман «Двенадцать стульев» действительно был холодно встречен критиками. То есть журналистской реакции не последовало. Однако здесь необходимы уточнения. О романе позитивно отозвался Осип Мандельштам, его цитировал Бухарин в речи, опубликованной в «Правде», а «Литературная газета» представила рубрику «Книга, о которой не пишут». Так что исторический сюжет здесь более сложный. Восприятие романа необходимо соотносить не только с общей схемой: чем ближе к концу 1920-х, тем ближе диктатура Сталина и тем больше стеснение свободы печати. Необходимо в то же время учитывать и флуктуации партийной борьбы, определившие историко-литературный контекст второй половины 1920-х. Действительно, роман «Двенадцать стульев» создавался в пору борьбы партийного руководства (Сталин, Бухарин) с троцкизмом и «левой» оппозицией, что создавало уникальную возможность критиковать – под видом «левых» ошибок – некоторые базовые установки советской власти. Напротив того, публиковался роман (и, соответственно, появлялись критические отклики), когда началась борьба с Бухариным и «правыми». Отсюда всякого рода непростые комбинации, о которых Давиду Фельдману и мне уже приходилось подробно писать.

– Вы с вашим соавтором Давидом Фельд-маном исследовали еврейскую составляющую романов. Не показалось ли вам, что отношение к еврейству двух загадочных душ – еврейской и славянской – было таким же, как, скажем, к русскому дворянству, православию, фетишам новой власти, интеллигентским ужимкам, словом, – как к материалу для работы?

– Откровенно говоря, не могу согласиться с тем, что мы с соавтором специально «исследовали еврейскую составляющую романов». Причем именно по тем причинам, о которых вы говорите: мы, солидарно с вами, полагаем, что для Ильфа–Петрова еврейская тема была «материалом для работы». Мы отнюдь не подозреваем, что Ильф «отвечал» за «еврейскую загадочную душу», а Петров – за «славянскую». Дело в другом. В советской литературе Ильф и Петров представляли так называемую «южнорусскую школу». Специфика этой школы, ее связь с «еврейской загадочной душой» отмечалась современниками, и далеко не всегда благожелательно. Термин «южнорусская школа» преимущественно подразумевал выходцев из Одессы, а Одесса – удивительный культурный центр, который символизировал российскую версию мировой культуры Леванта и синтезировал многие начала, в том числе и еврейское. В последнее время в этом направлении ведутся исследования, открываются новые факты. Соответственно, изучение творчества Ильфа и Петрова – советских сатириков и журналистов – плодотворно вести и с этой непривычно «глубинной» точки зрения.

«Переходя улицу, оглянись по сторонам»

– В текстологии существует такое понятие как «авторская редакция». Это научное профессиональное понятие может быть отнесено к последним публикациям романов Ильфа и Петрова?

– Такого «научного», или «профессионального» понятия, как «авторская редакция», нет в текстологии. Это из области редакционного жаргона. Там оно подразумевает конфликт. Допустим, у редакции есть потребность опубликовать некий материал, однако нет желания принимать ответственность, например, за стиль. Вот и появляется примечание: «Публикуется в авторской редакции». Другой вариант использования этого жаргонного оборота – когда подразумевается, что прежде некое произведение было опубликовано с изменениями, не соответствующими воле автора. Если же речь идет о романной дилогии, то сначала нужно доказать, что какие-либо изменения воле авторов не соответствовали. Авторы о том ничего не сообщили. Значит, без доказательств нельзя утверждать, что какие-нибудь прежние публикации не соответствуют воле авторов. Или, пользуясь редакционном жаргоном, что это не пресловутые «авторские редакции». Текстология с анализа начинается, а результаты – обосновываются. Теперь – про публикации. Есть несколько рукописей «Двенадцати стульев». Беловой автограф есть – рукопись Петрова. У Петрова почерк был получше, вот и готовил он рукопись для машинистки. Вряд ли это первый беловой вариант. Заметны следы правки. Есть машинопись с правкой. Публикации есть прижизненные. Они тоже не тождественны автографу или машинописному экземпляру. Публикации друг от друга отличаются. Почему – в каждом отдельном случае выяснять нужно, выводы аргументировать. Мы выявляли все разночтения, устанавливали причины, проверяли свои текстологические гипотезы. По сути мы реконструировали текст. В текстологическом комментарии к «Двенадцати стульям» каждый раз указывали, почему и какие изменения уместно считать внесенными авторами (таких крайне мало) или почему изменения внесены цензорами и редакторами. Кстати, все изменения выделены шрифтом. Подготовили мы и реальный комментарий. Он дополнен вступительной статьей. Вот какие были у нас эдиционные принципы. При публикации «Золотого теленка» решались аналогичные задачи. Но выпустили мы этот роман только со вступительной статьей, где рассмотрены некоторые вопросы текстологического и реального комментария. В целом же комментарий не завершен. Работаем. А другие публикации – пусть о них сами публикаторы скажут. Интервью – не повод для полемики. Для этого статьи, монографии.

– Как оформлялись романы в первоначальных редакциях? Что это за история с обнаруженным вами ильфо-петровским «лево-правым», или «потусторонним», эпиграфом?

– Формально – отсчет от белового автографа. Но это формально. В журнальной публикации роман очень сильно сокращен. В первом книжном издании сокращения отчасти восстановлены. Почему сокращали, почему восстановили – сказано в комментарии. Причины были политические и не политические. «Золотого теленка» редакторы и цензоры сокращали и правили не так сильно. Однако и тут причины были политические и неполитические. В частности, когда был осужден и расстрелян Крыленко, обвинитель на знаменитых политических процессах, упоминание о нем исчезло из предисловия к роману. Речь там идет о некоем «прокуроре республики», а вот что за прокурор – не сообщается. Так с тех пор и печаталось более шестидесяти лет. Даже когда Крыленко после XX съезда КПСС был официально признан невиновным. «Реабилитированным посмертно». Печаталось, потому что – «последняя авторская воля». Есть и другие изменения, порою анекдотические. О них расскажем в комментарии. К тому же мы и монографию готовим соответствующую. Будет место и время. Что до эпиграфа в «Золотом теленке», то он известен: «Переходя улицу, оглянись по сторонам (Правило уличного движения)». И тут возникает сразу два вопроса. Первый: где должен находиться эпиграф? Если обратиться к последнему пятитомному собранию сочинений, выпущенному в 1961 году, эпиграф там предпослан первой части романа. А другие части – без эпиграфа, что довольно странно. Если же обратиться к беловой рукописи, эпиграф там вынесен на титульный лист. Понятно, что относится ко всему роману. Это, по крайней мере, логично. Но дальше все опять странно. В первой публикации, журнальной, эпиграфа вообще нет. И во второй, книжной, тоже нет. Появляется он лишь в третьем издании. Там он – ко всему роману. Зато в следующем издании эпиграф «съехал» к первой части. Вот вам и шутка по поводу «последней авторской воли». Получается, что Ильфу и Петрову было безразлично, войдет ли «правило уличного движения» в роман и где ему там находиться. Но такое маловероятно. Дважды – в рукописи и во втором книжном издании – авторы выразили свое отношение к эпиграфу и его месту в романе. Но это лишь первый вопрос. Второй: почему романное «правило уличного движения» отличается от нынешнего? Которое предписывает посмотреть сначала налево, потом направо. Дальше – обычная комментаторская работа. Установить, было ли такое «правило уличного движения». Нашли документы, установили: соответствующее правило всегда формулировалось так же, как и сегодня. Тогда нужно выяснить, почему Ильф и Петров решили изменить формулировку. Выяснили. Шутили авторы. Когда писали «Двенадцать стульев», шла борьба с Троцким. С так называемой «левой оппозицией». А едва роман поступил в редакцию – Сталин начал борьбу с Бухариным, которого объявил лидером «правой оппозиции». Почти три года активизировал Сталин то полемику с «левыми», то с «правыми». И выпуск «Золотого теленка» приходилось откладывать. Вот авторы и пошутили – в эпиграфе. Для своих была шутка. Для литераторов, знавших контекст. В первой публикации убрали ее понятливые редакторы – от греха подальше. И во второй тоже. Но авторы при следующей публикации своего добились. Теперь эпиграф непросто было убрать. Вот он и «съехал» к первой части. Где повествование начинается известной фразой: «Пешеходов надо любить». Эпиграф стал менее заметен. Это – если вкратц