предыдущая главасодержаниеследующая глава

Глава восьмая. За океаном

"Правда" дала Ильфу и Петрову возможность совершить два больших путешествия.

В конце 1933 - начале 1934 г. состоялась их трехмесячная поездка по европейским странам. Они вышли с отрядом кораблей Черноморского флота (эта часть путешествия отражена в очерках "Начало похода", "День в Афинах"), посетили Афины и Стамбул. Затем они были в Неаполе, Риме, Венеции, Вене. Останавливались в Париже. На обратном пути их задержала Варшава, и польская писательская общественность оказала им особенно теплый прием.

Зимой 1935/36 г. Ильф и Петров совершили известное свое путешествие в Соединенные Штаты Америки, в результате которого возникла книга "Одноэтажная Америка".

Путешествие заняло около полугода. Из них недели две писатели провели в Западной Европе и два месяца - в собственно поездке по Соединенным Штатам в маленьком, купленном ими в рассрочку (и так и не выкупленном) автомобиле "форд".

Это была трудная и до предела насыщенная поездка. В двухмесячный срок два советских писателя в сопровождении двух своих американских друзей в маленьком сером "каре" без отопления (а ведь была зима) сделали шестнадцать тысяч километров по ими же выработанному маршруту. Они побывали в двадцати пяти штатах, в нескольких сотнях городов, дышали сухим воздухом пустынь и прерий, перевалили через Скалистые горы, видели индейцев, беседовали с множеством людей - молодыми безработными и старыми капиталистами, радикальными интеллигентами и революционными рабочими, поэтами, писателями, инженерами.

Выезжая из Нью-Йорка, они запаслись обещанием одного из новых знакомых устроить им поездку на фруктовом пароходе на Кубу, Ямайку и в Колумбию. "Американский "блат" - бесплатно",- заметил Ильф в своей записной книжке. Но воспользоваться бесплатным "американским блатом" они уже не могли: не было душевных сил, казалось, даже для капельки новых впечатлений.

По вечерам писатели садились за машинку, записывая и подытоживая увиденное за день. Обширные записные книжки Ильфа, его дневниковые записи, почти ежедневные обстоятельные письма к жене, написанные вечерами, и сверх того почти ежедневные открытки с видами городов, отправлявшиеся им в любое время дня и составившие объемистую пачку,- это заготовки, которые делал для будущей книги Ильф. Сохранилась и часть материалов Евгения Петрова - его письма к жене.

Уже в начале путешествия, еще в Западной Европе, в Париже, в сентябре 1935 г., Ильф начал догадываться, что он тяжело, может быть неизлечимо, болен. В поездке были очень трудные дни, когда случалось и мерзнуть, и вытаскивать завязший автомобиль, стоя по щиколотку в ледяной каше, и выталкивать его из глубокой грязи, и проводить на колесах шестнадцать часов подряд. В "Одноэтажной Америке" писатели это все изображают с шуткой. К концу автомобильной поездки, в Нью-Орлеане (это было уже в январе 1936 г.) Ильф впервые рассказал Петрову, что у него десять дней непрерывно болит грудь и сегодня показалась кровь... И все-таки путешествие и работа над книгой были доведены до конца.

Первыми вариантами "Одноэтажной Америки" были семь очерков в "Правде" и серия фотоснимков с развернутыми подписями - одиннадцать фотоочерков под общим названием "Американские фотографии" - в "Огоньке". Делал снимки Ильф.

Отправляясь за океан, Ильф и Петров не ставили своей целью написать сатирическое произведение об Америке. Заокеанская страна приняла их хорошо. Их тепло и дружески встретило множество людей, от представителей передовой интеллигенции, хорошо знавшей их, до рядовых американцев, случайных попутчиков в дороге, тех, кого подвозили писатели, тех, кто помогал им вытаскивать из канавы едва не перевернувшийся автомобиль. С открытой душой принял Ильфа и Петрова Хемингуэй, звавший их к себе во Флориду - на рыбную ловлю. Они были гостями Эптона Синклера. Их дружески встретил уже прикованный к постели умирающий писатель Линкольн Стеффенс, только за год до того вступивший в коммунистическую партию. С лучшими голливудскими режиссерами они вели долгие откровенные разговоры, в которых, как перед самыми близкими людьми, раскрывались голливудские "крепостные". Режиссер Майлстон, поставивший в свое время "На Западном фронте без перемен", уговорил их написать для него либретто сценария*. В ту же американскую зиму Ильф и Петров познакомились с Полем Робсоном.

* (Ильф и Петров написали либретто на двадцати двух страницах. "Тему мы предложили из "Двенадцати стульев", но очень видоизмененную. Действие происходит в Америке, в замке, который богатый американец купил во Франции и перевез к себе в родной штат" (из письма И. Ильфа к жене). Поскольку Ильф говорит о близости либретто сценария к "Двенадцати стульям", можно предположить, что речь идет о поисках клада, спрятанного в замке, увезенного вместе с замком в Америку и разыскиваемого там. Либретто Майлстону понравилось, но фильма он так и не поставил, возможно, потому, что как раз в это время начал сниматься в Англии фильм по мотивам "Двенадцати стульев". Рукопись либретто не найдена.)

Это было время, когда впервые установились нормальные отношения между Советским Союзом и Соединенными Штатами с их рузвельтовским правительством, когда расцветала надежда на сотрудничество, а у многих американцев - еще и на демократические преобразования в Америке, которых мечтал добиться Рузвельт.

Но Ильф и Петров были живыми, советскими людьми, ни на минуту не забывавшими о своей родине, и все, увиденное ими, как-то само собою получало недвусмысленную оценку. Иногда они высказывали ее прямо, например, описывая нью-йоркский бурлекс, порнография которого так механизирована, что носит какой-то "промышленно-заводской характер", или называя увеселительно-развлекательные агрегаты Нью-Йорка "лавками идиотических чудес". Но и там, где они своей оценки прямо не выражали, читатель всегда отлично видит: это вызвало возмущение, или насмешку, или просто неодобрение, писателей, а вот это им понравилось, это не худо бы перенять и нам.

Вероятно, когда Ильф и Петров отправлялись в путешествие, у них не было и заведомого желания посмотреть, что практически следует у американцев позаимствовать, чему надо поучиться. Но именно тогда партия поставила перед советским народом задачу догнать и перегнать в экономическом и техническом отношении страны наиболее развитого капитализма. В Соединенных Штатах строили машины, которых мы еще не освоили, там были дороги, каких мы еще не имели. Страна посылала в Америку своих инженеров, хозяйственников, транспортников, ученых. Эти настроения не могли не увлечь Ильфа и Петрова.

И они подробно осматривают и по-деловому описывают кафетерий с самообслуживанием, как бы говоря: это нужно и нам. И бетонную, навеки сделанную плиту шоссейной дороги. И обслуживание у газолиновой колонки, ловко и предупредительно произведенное "полосатым джентльменом". Причем техника и новинки обслуживания отнюдь не кружат им голову. Кафетерий им нравится, а кафе-автомат вызывает сомнение, хотя авторы не очень-то подчеркивают это. Просто этот автомат они описывают уже не только по-деловому, но и со значительной долей юмора, изображая печальную тарелку с супом за стеклом, или лишенные свободы котлеты, которых жалко, как кошек на выставке.

Юмор вообще выступает цементирующим началом в очерковой книге Ильфа и Петрова. Правда, собственно смеха - взрывающегося, громкого - в "Одноэтажной Америке" немного, но освежающая радость юмора почти все время сопутствует повествованию. Она концентрируется в описании четырех путешественников, причем больше рассказывается о мистере и миссис Адамс и меньше об авторах. Ильф и Петров любят подтрунить над собой, преувеличивая и шаржируя. То они рассказывают, как впервые ехали в нью-йоркском такси и, мучаясь мыслью, что взяли не ту машину и выглядят провинциалами, "трусливо" выглядывали из окон. То описывают, как осваивали американское правило относительно того, когда надо и когда не надо снимать шляпу, если в кабину лифта входит дама, и попадали впросак.

Их самоирония как бы приближает к ним читателя, делает его не то свидетелем, не то участником изображенных ситуаций.

Мы уже видели, как трудно давалось Ильфу и Петрову на первых порах юмористическое освещение положительного персонажа, как потерпели они неудачу с инженером Треуховым в "Двенадцати стульях". Мистер Адамс во многом изображен как персонаж комический. Он то и дело попадает в нелепое положение, забывает свои вещи и по ошибке увозит чужие, проходит через витрину магазина, увлекшись разговором, робеет перед женой. Комична внешность этого толстяка с круглой и блестящей головой. Комична его речь с бесконечно повторяющимися междометиями. И в то же время он чрезвычайно обаятелен. Мы с большим сочувствием следим за его приключениями, с вниманием слушаем его речи, нам близка симпатия, с какой изображают его авторы. Не потому ли критика в последнее время раскрыла его псевдоним и назвала подлинное имя человека, послужившего для него прототипом (что вообще-то в отношении живых людей делается весьма осторожно).

В значительной степени пафосом книги является страстное желание авторов видеть, понять, рассказать. Глаза (их, светившиеся жадным любопытством, были веселы, а губы готовы были сложиться в улыбку. Поэтому, рассказав в первых же строках первой главы о новеньком, блестящем лифте на "Нормандии", о нарядном мальчике-лифтере, изящным движением нажимающем красивую кнопку, и звучащей здесь же знакомой фразе: "Лифт не работает", они с привычным мастерством вызывают мимолетный сатирический эффект, но не задерживают на нем внимания. Деталь не заслоняет от них большой картины - великолепия "Нормандии", океанской махины, сделанной руками французских строителей.

Уже в первой главе намечается эта тенденция, проходящая через всю книгу: Ильф и Петров подходят с заведомой симпатией к делу рук человеческих. Французские инженеры, как и дальше американские служащие, рабочие рассматриваются ими не как экзотические люди чужого, зарубежного мира, а как представители огромной всемирной армии трудящихся, с которыми естественней найти общий язык, чем не найти его, естественней понять их работу, чем не понять.

Однако ощущение веселых, радостно смотрящих глаз в книге "Одноэтажная Америка" - это далеко не выражение восторга перед Америкой. Это радость путешественников, едущих, видящих, узнающих, знакомящихся с чужими странами, обычаями и пейзажами, с новыми людьми, неожиданными обстоятельствами. Есть здесь и романтика открывания чужих стран, и даже детское желание увидеть своими глазами описанное Купером и Майн-Ридом.

"Что может быть заманчивей огней чужого города, тесно заполнивших весь этот обширный чужой мир..." - читаем мы в главе второй. "За будочкой видна была старинная крепость с деревянным майнридовским частоколом. Вообще запахло сдиранием скальпов и тому подобными детскими радостями",- шутят писатели в главе двадцать первой. Их увлекают пейзажи, каких не видели они в Старом свете, и, стремясь передать свое ощущение новизны и необычности, они описывают неистово-красные индейские цвета пылающего осеннего леса вокруг Нью-Йорка, Гран-Кэньон, это великое географическое чудо ("Такими могут представляться мальчику во время чтения фантастического романа Луна или Марс"), величественную и прекрасную картину американских пустынь.

Но эта увлеченность панорамным зрелищем чужой страны не помешала Ильфу и Петрову увидеть и понять в ней многое самое существенное, самое характерное, непреходящее, и можно только удивляться, что типичнейшие стороны американской действительности так ясно раскрыли художники, пробывшие в этой стране сравнительно недолго.

Из своего опыта сатириков и юмористов Ильф и Петров принесли в очерк умение ломать привычное представление о предмете, умение видеть предмет таким, как он есть, а не таким, каким его принято описывать.

"Очень многим людям,- пишут они,- Америка представляется страной небоскребов, где день и ночь слышится лязг надземных и подземных поездов, адский рев автомобилей и сплошной отчаянный крик биржевых маклеров, которые мечутся среди небоскребов, размахивая ежесекундно падающими акциями. Это представление твердое, давнее и привычное.

Конечно, все это есть - и небоскребы, и надземные дороги, и падающие акции. Но это принадлежность Нью-Йорка и Чикаго. Впрочем, даже там биржевики не мечутся по тротуарам, сбивая с ног американских граждан, а топчутся незаметно для населения в своих биржах, производя в этих монументальных зданиях всякие некрасивые махинации...

Америка по преимуществу страна одноэтажная и двухэтажная".

Писатели рассказывают о маленьких американских городах, в каждом из которых живет три, пять, пятнадцать тысяч человек, с автомашинами, холодильниками, хорошо озвученными фильмами и полным отсутствием духовной жизни. О "большом маленьком городе", в котором электрических холодильников, стиральных машин, ванн и автомобилей, наверно, больше, чем в Риме, и который так мал духовно, что в этом смысле мог бы целиком разместиться в одном переулочке. О крохотном электрическом "счастье" рядового американца. И в главах этих проявляется сила сатиры, хотя, собственно, желания высмеять здесь нет, нет ни гротеска, ни гиперболы, нет шаржа и очень немного иронии.

И может быть потому, что, шутя и посмеиваясь по поводу несущественного, здесь, в изображении самого главного, Ильф и Петров отбрасывают юмор, они заставляют нас ощутить трагизм американской жизни. Строки о "маленьком городе", строки о "большом маленьком городе" и непосредственно вслед за этим рассказ о продавце воздушной кукурузы с его отчаянным желанием "разбить, потоптать машины", из-за которых "нет больше жизни рабочему человеку". Это горестное признание человека, живущего в стране замечательной техники, подводит читателя к одному из самых жестоких контрастов американской действительности. С большой силой раскрывают Ильф и Петров эту тему дальше, в главах, посвященных фордовским заводам.

В художественном материале этих глав много неожиданного и противоречивого на первый взгляд. Нескрываемое восхищение Генри Фордом, этим деятельным старцем, который в свои 73 года непрерывно "циркулирует", проводя на заводе весь день и держа в руках все огромное производство. И - упоминание о собственной негласной полиции на фордовских заводах, благодаря которой "в Дирборне царит полный мир. Профсоюзных организаций здесь не существует. Они загнаны в подполье". Ошеломляющее зрелище конвейера, несущего одновременно миллионы предметов. "Это был не завод. Это была река, уверенная, чуточку медлительная, которая убыстряет свое течение, приближаясь к устью. Она текла и днем, и ночью, и в непогоду, и в солнечный день. Миллионы частиц бережно несла она в одну точку, и здесь происходило чудо - вылупливался автомобиль". И - поражающее душу описание рабочих у конвейера, находящихся в каком-то ежедневном шестичасовом помешательстве, "после которого, воротясь домой, надо каждый раз подолгу отходить, выздоравливать, чтобы на другой день снова впасть во временное помешательство". Фордовское производство, обогатившее Америку, и фордовский конвейер, искалечивший жизнь многим тысячам рабочих. Форд - замечательный механик, создавший дешевый автомобиль, и Форд - удачливый купец, беспощадный эксплуататор.

Стремление Ильфа и Петрова отразить это все объективно, во всей сложности, шло не от объективизма, не от равнодушия. В этом проявилось понимание трагических противоречий американской действительности, удивительной картины торжества техники и бедствий человека, которую увидели в Америке Ильф и Петров. И если б они не представили нам во всей сложности эту картину, мы не смогли бы понять их заключительную мысль: Америку интересно наблюдать, но жить в ней не хочется.

По-настоящему сатиричны в книге страницы об американском кино и об американской церкви, этих двух главных способах околпачивания рядового американца (телевидения тогда еще не было). Но и здесь нет ни веселья юмористической сатиры "Золотого теленка", ни фантазии и гротеска "Веселящейся единицы". В главах, посвященных Голливуду, так тесно переплетается рассказ о трагической судьбе американских кинематографистов, о насильственном умерщвлении американского киноискусства ("Это неспроста, что мы делаем идиотские фильмы,- сказал писателям один из режиссеров.- Нам приказывают их делать") и саркастическое изображение всех четырех стандартов американского кино с их модными прическами, неизбежными чечетками, счастливыми концами и полным отсутствием мысли, сатира здесь приобретает такое суровое, жестокое звучание, что для юмора почти не остается места и даже рассказы об анекдотическом невежестве одного из голливудских хозяев-заправил звучат скорее грустно, чем смешно. То же, что рассказывают Ильф и Петров об американской церкви и многочисленных бесконечно возникающих религиозных сектах ("Религия всех этих шарлатанских сект находится где-то на полпути от таблицы умножения к самому вульгарному мюзик-холлу. Немножко цифр, немножко старых анекдотов, немножко порнографии и очень много наглости"), так фантастично и нелепо само по себе, что может потягаться с самым смелым гротеском.

В "Одноэтажной Америке" сатира Ильфа и Петрова, в тех немногих местах, где она явственно прорывается, приобретает новые краски. Не только юмора и гротеска, но даже прямого обличения, которое так характерно для их правдинских фельетонов, здесь нет. Писатели как бы предоставляют слово фактам, иногда спокойно и обстоятельно излагая их, как в главах о Голливуде, иногда приводя их в добродушном, чуть ироническом пересказе мистера Адамса, как в главе "Молитесь, взвешивайтесь и платите". Вот еще пример такого "скрытого" сатирического изображения.

Путешественники посетили милый студенческий бал в Чикаго, посвященный освобождению Филиппин. Этот бал, трезвый и веселый, был приятен главным образом тем, чему он посвящался. "Приятно было сознавать, что присутствуешь на историческом событии,- "простодушно" пишут писатели.- Все-таки освободили филиппинцев, дали Филиппинам независимость! Могли ведь не дать, а дали! Это благородно".

И дальше, с тем же видимым простодушием, дают слово мистеру Адамсу:

"- Серьезно, сэры, мы хорошие люди. Сами дали независимость, подумайте только. Да, да, да, мы хорошие люди, но терпеть не можем, когда нас хватают за кошелек. Эти чертовы филиппинцы делают очень дешевый сахар и, конечно, ввозят его к нам без пошлины. Ведь они были Соединенными Штатами до сегодняшнего дня. Сахар у них такой дешевый, что наши сахаропромышленники не могли с ними конкурировать. Теперь, когда они получили от нас свою долгожданную независимость, им придется платить за сахар пошлину, как всем иностранным купцам. Кстати, мы и Филиппин не теряем, потому что добрые филиппинцы согласились принять от нас свою независимость только при том условии, чтобы у них оставались наша армия и администрация. Ну, скажите, сэры, разве мы могли отказать им в этом? Нет, правда, сэры, я хочу, чтобы вы признали наше благородство. Я требую этого!"

На страницах своей книги Ильф и Петров дали несколько портретов рядовых американцев. Они рассказали об этих людях много хорошего, отдавая должное их умению работать, их стойкости в беде, их общительности и прямодушию. Писатели верили в талантливость американского народа и передали это в своей книге.

Но если о "белых" рядовых американцах Ильф и Петров пишут доброжелательно, то об индейцах они говорят с восхищением, а о неграх - с нежностью.

Увлечение американской техникой не помешало писателям постичь самоотверженное мужество индейских племен поэбло и наваго, вымирающих, но упорно не принимающих ничего от культуры "белых". С чувством удивления и уважения рассказывают они о том, что "в центре Соединенных Штатов, между Нью-Йорком и Лос-Анжелосом, между Чикаго и Нью-Орлеаном, окруженные со всех сторон электростанциями, нефтяными вышками, железными дорогами, миллионами автомобилей, тысячами банков, бирж и церквей, оглушаемые треском джаз-бандов, кинофильмов и гангстерских пулеметов,- умудрились люди сохранить в полной неприкосновенности свой уклад жизни". И ни нищета, ни безграмотность, ни трагически высокая смертность индейцев не могли умерить потрясающего впечатления мужества, силы и красоты духа людей, которые живут среди своих поработителей, полные молчаливого презрения к ним.

Через южные, "черные" штаты Ильф и Петров возвращались в Нью-Йорк к концу своего путешествия. Уставшие, перенасыщенные впечатлениями, они, казалось, были неспособны уже ничего больше воспринять. Все, что можно было увидеть и понять, было увидено и понято. Бесконечно надоело однообразие просто маленьких и больших маленьких городов, всех этих Спрингфилдов, Женев и Галлонов. Но когда писатели попали в негритянские районы, их сердца словно потеплели и глаза снова зажглись доброжелательным интересом.

Конечно, они увидели здесь много печального. Ильф и Петров отметили, например, и то, что нельзя подвезти старую негритянку, как подвозили они множество встречных людей: такое предложение она приняла бы за насмешку. И то, что в негритянских поселках царит нищета, какой нигде больше в Америке они не встречали.

Но среди этого унижения и нищеты писатели остро ощутили что-то новое, человечное и поэтичное, чего на протяжении всего путешествия по Америке они не встречали, и этим новым было черное население Южных штатов.

"...Есть в Южных штатах что-то свое, собственное, особенное, что-то удивительно милое, теплое. Природа? Может быть, отчасти и природа. Здесь нет вылощенных пальм и магнолий, начищенного солнца, как в Калифорнии. Но зато нет и сухости пустыни, которая все же чувствуется там. Южные штаты - это страна сельских ландшафтов, лесов и печальных песен. Но, конечно, не в одной природе дело.

Душа Южных штатов - люди. И не белые люди, а черные".

И, рассказав о талантливости и поэтичности этой "души" то, что успели постичь, писатели замечают: "У негров почти отнята возможность развиваться и расти. Перед ними в городах открыты карьеры только швейцаров и лифтеров, а на родине, в Южных штатах, они бесправные батраки, приниженные до состояния домашних животных,- здесь они рабы".

Любопытно, что первое издание "Одноэтажной Америки" на английском языке вызвало в Америке весьма противоречивые отклики*. Одни газеты увидели в ней повод для очередных антисоветских измышлений, другие - честность умных и наблюдательных писателей. "Американцы и Америка много выиграли бы, если бы поразмыслили над этими наблюдениями",- писала провинциальная газета "Аллантоун Морнинг Колл". "Ни на одну минуту авторы не дали себя одурачить,- замечал нью-йоркский журнал "Нью-мэссес".- Рядом с центральными улицами они видели трущобы, они видели нищету рядом с роскошью, неудовлетворенность жизнью, всюду прорывавшуюся наружу". "Мы не имеем права злобствовать и бушевать при виде нарисованной картины. Может быть, мы ее действительно напоминаем", заявлял другой нью-йоркский журнал, "Сетердей ревью оф литрече"**.

* (На английском языке (в Англии и Америке) "Одноэтажная Америка" неизменно издавалась под названием "Маленькая золотая Америка". Переводчик книги Чарлз Маламут писал ("Интернациональная литература", 1938, № 4, стр. 221), что название это придумал издатель Фаррер, несмотря на настойчивый протест Е. Петрова и переводчика. По словам издателя, он избрал это заглавие ("Little golden America"), чтобы напомнить читателям о предыдущей книге Ильфа и Петрова "Золотой теленок" ("Little golden calf"). Во Франции книга издавалась под названием "Америка без этажей", в Италии - "Божья страна" (так называется одна из глав книги Ильфа и Петрова), в Чехословакии - с подзаголовком: "Два советских юмориста в стране долларов". Книга выходила также в Болгарии, Югославии, Аргентине.)

** ("Интернациональная литература", 1938, № 4.)

С восхищением и доверием отнесся к книге американский друг Ильфа и Петрова С. А. Трон, тот самый, что был выведен в книге под именем мистера Адамса. Он следил за появлением в "Правде" глав из будущей книги и писал Ильфу и Петрову: "Мы с истинным наслаждением читаем ваши статьи в "Правде". Вы действительно пишете правду. Но эта правда понятна только людям, понимающим диалектику самой жизни".

Некоторое время спустя Е. Петров отмечал в заметках к книге "Мой друг Ильф", в главе "Америка и СССР": "Мы только вскользь захватили тему об СССР, но, собственно, впервые мы стали широко, с обобщениями думать о нашей стране. Мы увидели ее издали".

Это видение издали, эта только намеченная в "Одноэтажной Америке" мысль о том, что советские люди за рубежом - "влюбленные, оторванные от предмета своей любви и ежеминутно о нем вспоминающие", были раскрыты в великолепном по сжатости и силе рассказе "Тоня", последнем совместно написанном произведении Ильфа и Петрова, появившемся в печати уже после смерти Ильфа, рассказе, беспощадно высмеявшем убожество заокеанского "счастья" и показавшем, как велики наши люди, даже самые рядовые и, казалось бы, незаметные.

С этими произведениями в творчество Ильфа и Петрова входила новая тема - тема обличения империалистического мира, успешно продолженная Е. Петровым в его пьесе "Остров мира".

Рассказ "Тоня" был написан в новом для Ильфа и Петрова жанре и, возможно, ознаменовал собой начало новых творческих поисков (Ильф и Петров всегда были в поисках и написанное прежде почти всегда их не удовлетворяло). Отказа от юмора здесь не было - можно ли говорить об отказе от юмора в произведении, где с такой силой дружеской (но отнюдь не всепрощающей) насмешки изображены три московские подруги, работницы расфасовочной фабрики Тоня, Киля и Клава? Не было здесь и отказа от сатиры. Напротив, она мало где у Ильфа и Петрова звучит с такой беспощадностью, как в этом произведении, жестоко высмеявшем заокеанский "рай".

Но кроме юмора, в рассказе было много лиризма, а в его сатире, освобожденной от звонкого юмористического колорита "Золотого теленка", гротеска "Веселящейся единицы" и гневного обличения фельетонов последних лет, было нечто, что уже наметилось в "Одноэтажной Америке" - стремление заставить говорить факты, заставить звучать логику вещей, которая сама раскрывает себя, сатирически и неумолимо.

предыдущая главасодержаниеследующая глава




© Злыгостев А. С., 2013-2017
При копировании материалов просим ставить активную ссылку на страницу источник:
http://ilf-petrov.ru/ "Ilf-Petrov.ru: Илья Ильф и Евгений Петров"